2026: год сингулярности или год трезвости?

Когда Илон Маск объявляет 2026‑й «годом сингулярности», кажется, что речь идет о чем‑то далеком и абстрактном. О какой‑то точке невозврата, после которой мир уже никогда не будет прежним, а искусственный интеллект окончательно вырвется из‑под человеческого контроля. Но если присмотреться, сама формулировка Маска точно попадает в нерв момента: дискуссия о технологической сингулярности перестала быть занятием футурологов и превратилась в нервный фон для всех, кто работает с ИИ или хотя бы пользуется им каждый день.​

Термин «технологическая сингулярность» придумали задолго до нынешнего бума нейросетей, а популяризовал его Рэй Курцвейл в книге «Сингулярность близко» и последующих выступлениях. В его интерпретации сингулярность — это момент, когда компьютерный интеллект не просто догоняет человека, а становится на порядки мощнее совокупного человеческого разума и запускает лавинообразные изменения в науке, экономике и обществе. Курцвейл привязывал этот рубеж к 2045 году, а человеческий уровень ИИ ожидал около 2029‑го, то есть видел длинный, хоть и ускоряющийся разгон.​

Маск играет в другую игру: он смещает акцент с далекого горизонта на ближайшие годы и фактически говорит, что мы уже внутри этого процесса. Поводом для его реплики стала не научная работа и не доклад на конференции, а пост основателя Midjourney Дэвида Хольца о том, что современные модели ИИ позволили ему за короткое время реализовать больше личных программных проектов, чем за предыдущее десятилетие. Маск отозвался на это короткой фразой: «Мы вступили в сингулярность. 2026 год — год сингулярности», и этого хватило, чтобы очередная волна обсуждений накрыла соцсети и технологические медиа.​

Примечательно, что ровно годом ранее схожим образом «подлил масла в огонь» генеральный директор OpenAI Сэм Альтман. Он ограничился шестью словами в X: «near the singularity; unclear which side» — «близко к сингулярности; неясно, на чьей мы стороне». Позже Альтман пояснил, что имел в виду одновременно и невозможность точно зафиксировать момент «критического взлета» ИИ, и размышления в духе гипотезы симуляции, но сам факт, что глава одной из ключевых ИИ‑компаний всерьез играет этим образом, показателен.​

Если свести все эти заявления к общему знаменателю, складывается любопытная картина. Футурологи вроде Курцвейла по‑прежнему говорят о 2040‑х как о рубеже полной сингулярности, когда машины будут радикально умнее людей и тесно с нами слиты. Практики же — руководители компаний, создающих массовые ИИ‑сервисы, — все чаще формулируют так, будто первый порог уже почти пройден, или даже пройден, а точку невозврата мы поймем только задним числом.​

На повседневном уровне это выражается не в голливудских сценариях про восставшие машины, а в очень приземленных изменениях рабочих процессов. Разработчики используют модели вроде ChatGPT и аналогов для генерации кода, тестов, документации и прототипов, сокращая время вывода продукта на рынок. Дизайнеры и создатели контента за часы собирают визуалы и видео, которые еще недавно потребовали бы команды специалистов и ощутимого бюджета. Врачам помогают системы поддержки принятия решений, юристам — инструменты анализа массивов документов, маркетологам — генеративные модели для A/B‑тестов и персонализации.​

Именно такая «прозаическая» сторона сингулярности заставляет часть экспертов относиться к заявлениям Маска с заметной долей скепсиса. На их взгляд, да, ИИ стал мощным индустриальным инструментом, но говорить о качественном превосходстве над человеком преждевременно: текущие модели остаются статистическими машинами, зависящими от данных, архитектур и инфраструктуры, которую им предоставляют люди. К тому же они демонстрируют уязвимости, галлюцинации, смещения и потребность в жестких ограничениях и надзоре — все это плохо сочетается с образом автономного сверхразума.​

Однако и отмахнуться полностью не получается. Маск последовательно предупреждает о рисках потери контроля над суперинтеллектом, вплоть до сценариев, где людская цивилизация оказывается либо «домашним животным» для машин, либо вовсе исчезает, если цели ИИ радикально разойдутся с человеческими. Подобные прогнозы звучат мрачно, но они подталкивают к неприятным, однако нужным вопросам: кто управляет развитием ИИ, какие регуляции реально работают, как распределяются выгоды и риски между корпорациями, государством и обществом.​

Есть и более умеренный взгляд, который сейчас набирает популярность. Его сторонники говорят: сингулярность — не «взрыв в один день», а затянувшийся период, в котором технологические возможности растут быстрее, чем институты, культура и психика успевают адаптироваться. С этой точки зрения слова Маска можно воспринимать не как точный прогноз, а как маркер новой фазы: ИИ стал настолько сильным фактором экономики и политики, что игнорировать его влияние уже невозможно.​

Именно в таком ключе, пожалуй, и стоит читать тезис «2026 год — год сингулярности». Вряд ли можно ожидать, что к декабрю нас официально уведомят: сингулярность наступила, дальше живем по другим законам. Гораздо реалистичнее сценарий, в котором 2026‑й входит в историю как год, когда дискуссия о сверхразумном ИИ перестала быть нишевой и стала предметом массовой политики, регулирования и личного выбора каждого человека, работающего с цифровыми технологиями.​

В этом смысле главный вопрос звучит уже не так: «когда наступит сингулярность — в 2026‑м или в 2045‑м?», а иначе. Насколько осознанно мы подходим к внедрению ИИ в инфраструктуру, медицину, образование, информационную безопасность и управление, и успеваем ли построить механизмы обратной связи, ответственности и этики быстрее, чем растут возможности моделей. Будет ли «год сингулярности» ассоциироваться с очередным витком хайпа или с моментом, когда общество всерьез задалось вопросом: а в каком именно будущем мы хотим оказаться.

По мотивам: https://hightech.plus/2026/01/06/mask-zayavil-chto-chelovechestvo-vstupilo-v-singulyarnost-v-2026-godu

*Социальные сети Instagram и Facebook запрещены в РФ. Решением суда от 21.03.2022 компания Meta признана экстремистской организацией на территории Российской Федерации.